[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

может осознать масштаб и замедляет картинку. Металл заскрежетал. Гидравлические шланги, последнее, что ещё связывало верх и низ, натянулись, лопнули с хлёсткими щелчками и из них хлестнул антифриз.

Тридцать пять тонн рухнули на соседний самосвал.

Удар вышел такой, от которого каменные стены каньона вздрогнули, и с верхнего края посыпались камни, мелкие, потом покрупнее, стуча по склону каменной дробью.

Самосвал не выдержал. Его колёса, каждое в рост человека, подломились, ступицы лопнули, и трёхосная махина завалилась набок с грохотом, который наложился на затухающее эхо взрыва, продлив его ещё на несколько секунд.

Ржавое домино. Самосвал, падая, ударил в борт бульдозера за ним. Бульдозер сдвинулся с места, его гусеницы, вросшие в глину, вырвались из грунта с чавканьем, и он поехал вбок, толкая следующую машину.

За бульдозером качнулся грейдер, за грейдером перекосилась ещё какая-то рухлядь, от которой осталась только рама с ржавыми колёсами. Грохот, лязг, скрежет, треск ломающегося металла и каменная крошка с каньонных стен слились в единый хаос звука, который длился секунд десять и прокатился по ущелью, как товарный поезд по мосту.

Пыль поднялась стеной. Рыжая, ржавая, густая, как дым от пожара, она заволокла горловину ущелья, и в этом облаке ещё что-то падало, стучало, скрежетало, доламывая то, что взрыв не доломал.

Карнотавры…

Шрапнель накрыла их в радиусе двадцати пяти метров. Полтора кило металлических осколков, летящих на скорости, при которой стальной болт М12 пробивает фанерный лист насквозь. Чешуя карнотавра не фанера, но и не броня.

Ближайший хищник, тот, что совал морду под экскаватор, получил осколки в бок. Я видел, как его отбросило, как он покатился по земле, визжа на частоте, которую я не ожидал от трёхтонной рептилии, высокой, пронзительной, больше похожей на крик раненой птицы, чем на рёв зверя.

Доминант, стоявший дальше, получил ударную волну в грудь. Его шатнуло, задние лапы подломились, и огромное тело рухнуло на бок, подняв облако пыли. Ящер забился, скребя когтями по камню, ошеломлённый, оглушённый, потерявший ориентацию в хаосе грохота и вспышек.

Третий выл где-то в пылевом облаке, и по звуку я определил, что он удаляется. Бежит. Шрапнель, взрыв и падение тридцати пяти тонн железа рядом с лежбищем оказались достаточным аргументом даже для трёхтонного хищника, переживавшего худшее утро в своей жизни.

Пыль медленно оседала. Солнечные лучи пробивались сквозь рыжую завесу косыми столбами, и в этих столбах кружились частицы ржавчины, мелкие, блестящие, похожие на золотую пыль в банке с водой.

Горловина ущелья раскрылась. Там, где час назад стояла сплошная стена ржавого металла, теперь зиял проход, метров шесть в ширину, заваленный обломками, но проходимый.

Для «Мамонта», который умел переезжать через вещи похуже, шесть метров мусора были не препятствием, а приглашением.

Я опустил монокуляр. Посмотрел на Киру.

Она лежала в той же позиции, глаз у прицела, и только тонкая полоска порохового дыма, вытекающая из казённика, говорила о том, что снайперская винтовка только что произвела самый важный выстрел за весь поход.

Кира не улыбалась. Снайперы не улыбаются после удачного выстрела. Они перезаряжают.

Только заряжать было нечем. Магазин пуст. Винтовка, которая минуту назад была самым ценным оружием в группе, превратилась в дорогую дубинку.

Кира молча закрыла затвор. Убрала палец со спуска. Посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло удовлетворение. Появилось и пропало.

— Уходим? — спросила она.

Одно слово. Вопрос, который содержал в себе всё: и «Джин жив?», и «карнотавры не вернутся?», и «проход открыт?», и «мы ведь не собираемся здесь оставаться?».

Я кивнул. Посмотрел в монокуляр в последний раз. В пылевом облаке, медленно оседавшем на камни каньона, я различил серый силуэт, выбирающийся из-под остова экскаватора. Джин. Целый. На двух ногах. Комбинезон чёрный от антифриза, лицо покрыто ржавой пылью, штанина оторвана до колена. Но живой.

Он посмотрел в нашу сторону. Поднял руку. Большой палец вверх.

— Уходим, — скомандовал я.

— Фид! Гони сюда! — рация хрустнула в ладони, и я услышал, как за моей спиной, в полукилометре, взревел дизель «Мамонта».

Пыль оседала. Рыжая взвесь редела, и сквозь неё проступали контуры того, что минуту назад было кладбищем экскаваторов, а теперь стало чем-то средним между свалкой и полем боя.

Ковш рухнувшего экскаватора, многотонный, чугунный, с зубьями длиной в локоть, лежал на земле, как перевёрнутый грузовик. Под ним, вдавленный в глину, расплющенный страшной тяжестью падающего металла, угадывался силуэт карнотавра. Одна задняя лапа торчала из-под ковша, вывернутая под углом, при котором кости уже не являлись целыми. Лапа не дёргалась. Этому повезло, если можно так сказать. Быстро умер.

Второй лежал в десяти метрах от эпицентра, отброшенный ударной волной. Бок хищника превратился в кровавое решето. Карнотавр бился в агонии, молотя хвостом по камням, и из его пасти рвался хрип, мокрый, булькающий, с каждым ударом тише. Он умирал, и это было лишь вопросом минут. Угрозы он не представлял. Только жалость. Если бы у меня были лишние патроны, я бы его добил. Из милосердия, не из необходимости.

Патронов не было.

Доминант. Я увидел его раньше, чем услышал. Старый самец, крупнейший из троицы, тот, что стоял дальше всех от эпицентра и получил ударную волну, ослабленную расстоянием и корпусом самосвала, который принял на себя часть удара. Он стоял на ногах. Шатаясь, покачиваясь, как пьяный боксёр в двенадцатом раунде, но стоял.

Половина костяного гребня на правой надбровной дуге была снесена осколком. Срез блестел белёсой костью, из которой сочилась тёмная кровь. Из слуховых отверстий за челюстными суставами текло, бурые дорожки, которые размывал мелкий дождь. Контузия. Барабанные перепонки, скорее всего, разорваны. Глаза мутные, но сфокусированные. На Джине.

Сингапурец выбирался из-под обломков гусеницы. Медленно, на четвереньках, измазанный антифризом и ржавчиной с головы до ног. Комбинезон разорван на правом бедре, штанина висела лоскутами.

Его шатало, и я видел, как он опирается рукой о каток, промахивается, хватается за воздух и чудом не падает. Контузия. Его тоже накрыло ударной волной, пусть стальное днище экскаватора и приняло на себя основной удар, но акустика замкнутого пространства добавила свои подарки.

Карнотавр увидел добычу. Ту самую, чей запах разбудил его десять минут назад. Ту, которая пряталась под железом, куда его рогатая голова не пролезала. Теперь добыча на открытом месте. Шатается. Не бежит. Не прячется.

Рёв прокатился по каньону. Густой, низкий, вибрирующий, полный боли и ярости, и в этом рёве я услышал то, что слышал сотни раз в земных войнах: звук живого существа, которому нечего терять, которое ранено, оглушено и хочет только одного. Убить.

Доминант бросился. Три тонны мяса, костей и ярости рванули